Негасимая лампада

 В Нежитине Макарьевского района аллею старых берез на краю села называют так: "Антоновы березы". И лишь случайно я узнал, что шестьдесят с лишним лет назад, весной 1941 года, посадила их в своем огороде крестьянская женщина Анна Александровна Антонова. 

Над ней тогда смеялись: "Кто же в огороде березы сажает? Картошки же не будет. И овощи не вырастут в их тени". Не раз предлагали ей срубить деревья, пока они молоды. Она отказалась. 

Теперь их видно за два километра, когда идешь со стороны Хмельничного. Хорошо видны они и с Унжи, когда летишь по ней на "Метеоре". 

Анна Александровна ушла из жизни чуть больше десяти лет назад. Похоронили ее тихо и скромно, как это делается в русских селениях. О таких, как она, газеты некрологов не помещают, разве что сельчане в своих письмах родственникам, когда-то покинувшим деревню, сообщают, как ее отпевали, как свезли на погост и как мелко трепетали в ненастный осенний день последние листочки на антоновых березах, словно прощаясь с нею. 

У меня же сохранилось несколько ее писем, где она писала о своем житье-бытье, а также стихи, начало большой поэмы и воспоминания о старой часовне, о которой говорила мне не раз при встречах. Архив после ее ухода из жизни остался небольшой: 12 тетрадей с историческими описаниями села Нежитино, история храма Воскресения, рассказы о быте и нравах крестьянских семей, Макарьевского уезда, о том, как появилась Михайловская часовня недалеко от ее дома и как принесен был из Палестины большой кипарисовый крест в два с половиной метра высотой, как эту часовню разрушили в 70-х годах, вывезли из нее драгоценные иконы, которые потом бесследно исчезли. Среди оставшихся ее бумаг была на нескольких листках "Опись реликвий, изъятых из Михайловской часовни". 

Я как-то подумал, читая ее стихи и воспоминания, что родись она не здесь, а в каком-нибудь крупном городе, получи хорошее образование - может быть, издала бы не одну книгу стихов и прозы. Кто знает?! 

Всю свою военную и послевоенную нелегкую бабью жизнь описала нежитинская крестьянка в большой поэме. Я читал это произведение, написанное в сшитых школьных тетрадях: 

             До сих пор мне сердце терзает. 

             К обелиску я в гости хожу, 

             Грусть я в сердце к нему приношу... 

             За Отчизну, за Родину-мать 

             Мой отец уходил воевать, 

             Брат любимый в свои двадцать лет 

             В Севастопольской битве исчез. 

             Ни могилы, ни славы, ни чести, 

             Испарился, бедняга, без вести. 

             Муж в Смоленске пропал без следа... 

             Вот что мне натворила война. 

             С долей горькою жизнь пролетела, 

             Сколько разных обид я терпела. 

             К обелиску на митинг хожу 

             И пропавшим венок приношу.

             Мне не праздник Девятое мая,

             В этот день я грушу и страдаю..

Казалось бы, чего особенного в деревне Михайлово (теперь оно соединилось с Нежитиным, в котором Анна Александровна прожила всю свою жизнь). А тут, оказывается, каждый квадратный метр имеет свою историю. 

Я как-то шел по зеленой лужайке и увидел кусты малины и смородины. И не придал бы этому никакого значения, если бы не Анна Александровна. От нее узнал, что стоял прежде на этом месте дом, в котором жил местный священник, отец Иоанн Климов, богатырского сложения, необыкновенной силы. В Первую мировую войну был полковым священником, в советское время провел долгие годы в лагерях. (Оба его сына, кстати, вернулись с войны с наградами). Поселившись здесь, все ждал открытия храма в Нежитине, надеясь принять приход. Но так и умер, не дождавшись. А умер он от большого расстройства: по просьбе жителей и потихоньку от местных властей крестил он детей, не мог отказать. Однажды за крещением младенца застала его работница сельсовета, выследила, схватила купель и выплеснула воду в навоз, накричала на старика, грозила расправой. Вот и не выдержало сердце старого человека... 

А часовня, о которой писала в своих воспоминаниях А.А. Антонова, стояла рядом с домом этого священника. Построили ее жители Михайлова и Шелыгина лет триста назад, когда шел великий мор по всем деревням. Столетиями горела лампада перед образами в этой часовне. 

Анна Александровна описывает архитектурные детали: "Наверху крыши был деревянный купол, круглый, а на нем стоял деревянный крест. Перед входной дверью во всю переднюю стену - веранда с красивыми выточенными столбами и перилами и кругом обнесена решетчатой оградой. Много было в часовне реликвий, но самая главная - древний крест, деревянный, два с половиной метра высотой, массивный, очень тяжелый. С ним связана местная легенда. 

Принесли его специально выбранные жителями этих деревень два брата- богатыри Коршунские. Принесли из Палестины.

 

Построили для креста часовню и поручили одному благочестивому крестьянину присматривать. Наутро идет этот крестьянин, чтобы зажечь лампадку перед крестом, глядь, а его и нет. Искали всей деревней и нашли в зарослях, на склоне оврага в деревне Михайлове Принесли крест назад, в часовню, что стояла на границе двух деревень -Шелыгина и Михайлова. А он опять исчез. И нашли его там же, где и в первый раз. И решено было именно здесь поставить часовню. Она никогда не запиралась, вплоть до разорения ее в 1971 году. 

В часовне было 30 икон. Их побросали в машину, а сверху бросили кипарисовый крест. Бульдозер свалил часовню, бревна отвезли на дрова, на ферму. Женщины пробовали было протестовать при разрушении часовни - их оштрафовали, пригрозили арестами..." 

Знаю, что в последние годы своей жизни Анна Александровна Антонова вместе с дочерью своей Анной Георгиевной (она работает преподавателем в средней школе) хлопотали о возвращении реликвий, но все исчезло бесследно. На месте часовни я увидел березку. Думал, что специально посадили. Нет, говорят, сама выросла. В начале 90-х годов местные мужики сделали крест в два с половиной метра высотой, подобный прежнему, палестинскому, и поставили его на месте снесенной часовенки. Потом появилась лампада, икона и опять -утоптанная тропа. В зимнее время мерцание огонька далеко видно, даже в снегопад. А мне он напоминает о простой русской женщине, сохранившей память многих поколений - Анне Александровне Антоновой.  

                                                                                       Владимир Шпанченко

 

Познание самого себя

Особую роль играла в моем детстве мать - женщина простая, открытая и очень набожная.   Она знала множество библейских сказаний, обладала богатейшей памятью. Часто вечерами она рассказывала нам  житейские истории, учила вере в Бога. Я еще не умел ни писать, ни читать, но уже понимал, что на свете все происходит по воле Бога и что, закончив земной путь, человек не умирает, а попадает в рай или в ад. О последних мать говорила так часто и так красочно, что невольно хотелось найти их, что называется - на местности. Рай, естественно, был на небе - где-то высоко-высоко. Ад, соответственно, - под землей. 

На мои первые наивные попытки "приземлить" эти понятия, видно настораживали мать и она, сама человек малограмотный, приводила мне новые и новые доказательства присутствия бога и дьявола на земле. Это выражалось в самых разнообразных примерах, свидетельствах очевидцев и даже ее собственных. Я буквально был окружен "чудесами", о которых многие совсем не догадывались даже. 

Рассказывала, к примеру, приглушив голос, что слышала в нашем овраге голоса грешников, мучащихся в аду - мол, земля на какое-то время разверзлась и их страшные вопли вырвались наружу. Ее рассказы потрясали мое детское воображение, уводили в какую-то иную, неземную реальность. Каким-то  невероятным образом та реальность вполне уживалась с повседневным бытом, наполняя его сказочными, хотя и холодящими душу, персонажами. Всюду - в темных углах, оврагах, подвалах и чердаках виделись черти и ведьмы, лешие и всякая прочая нечистая сила. Но страх уступал место при виде ясного, бездонного неба, где должно быть, навечно поселилось добро. И еще: это добро всегда представлялось мне ангелом-хранителем, который, по словам матери, неотступно следовал за мной, оберегая от беды и дурных поступков. Иногда я почти физически ощущал его присутствие - и тогда становилось легко и радостно на душе. 

Так возникал мой собственный внутренний мир: он вбирал в себя и очеловечивал, казалось бы, не подлежащие этому мерзости и невзгоды мира внешнего, не отгораживаясь от него, но и не впуская его внутрь весь, с его жестокостью, ложью и равнодушием к человеку. Со временем он расширялся, вбирая в свой круг знания, полученные в школе, от чтения и общения с другими людьми, чутко, ежеминутно реагируя на внешние обстоятельства. 

                                                                                                          Николай Кузьмин

 

Хлеб наш насущный даждь нам днесь

 Сколько глубинного, вечного и святого заложено в этих строках каждодневной молитвы православного христианина! До боли сердечной высвечивают они прошлое нашей Родины, проливая свет на настоящее и будущее. 

Ранее апрельское утро. За околицей деревни большое картофельное поле. Земля подмерзла от ночного заморозка, и по полю бредем мы с братом и стайка других соседских ребятишек. Наклоняемся и подбираем кто в корзинку, кто в мешок белеющие на земле комочки и крошки крахмала, в которые превратилась прошлогодняя картошка, оставшаяся на поле. Из этих крахмалистых комочков, по возможности промыв от земли, испекут на сковородке лепешки, которые напоминают резиновый блин черно - синего цвета, если не добавить муки. Эти лепешки называли тошнотиками. Повзрослев, мы поймем смысл этого слова. А пока, этот "резиновый" блин мы съедим горячим и побежим в школу, где будем учиться читать, считать, рисовать... Идет война. Отцы наши защищают Родину. Матери делают все, чтобы сохранить детей, вспахать на обессилевших лошадях поля, сохранить колхозный скот. Они стараются помочь фронту, отправляя на военные нужды выращенный урожай зерновых, приближая этим Победу. В колхозе оставляли лишь посевной фонд. 

...Возле нашего дома стоит старая липа, очень толстая, высокая и развесистая. От древности дерева в столе образовалось дупло, в котором мы вовремя дождя можем встать вдвоем с подругой Таней, и нас здесь не промочит никакой дождь. На липе уже набухают почки, Какие они вкусные! Мы каждый день срываем их. Эти клубочки еды оставляют во рту мягкий и теплый вкус. Их хочется съесть еще и еще. На уровне вытянутой руки почки всех лип мы. Дети, съедали во все весны войны и после. Липа, липа, спасибо тебе, кормилица наших детских весен. Ты начинала кормить нас своими кругленькими семенами - орешками, к которым мы выбегали еще по насту апреля босиком. Затем съедали твои почки; затем ели твои мягкие, вкусные листья. В лесу водяно. Наши валенки, обутые в калоши промокли, но мы с братом Васей идем к сосновой гриве. Что нам промокшие валенки, сырые ноги! Ведь сладкие ленточки соснового сока не с чем не сравнить. Мне 7 лет, брату 11. Он ведет меня в лес накормить сладостью. Вот и сосны. Забравшись на дерево, он острым складешком осторожно снимает с одной стороны ствола дерева кору, под которой расположен сладкий слой. Белые ленточки сока летят ко мне вниз. Я набиваю эту сладость за обе щеки. Мои руки и щеки становятся липкими от сладкого сока и сосновой смолы... Разве это забудешь?! 

А березовый сок! Так и стоит перед моими глазами картинка: мы с подругой Аней подходим к толстой старой березе, по которой струится сок. Началось сокодвижение. В отверстия на стволе дерева вставлены золотистые соломинки - это сделали старшие ребята, чтобы через них пить этот целебный сок. И мы пьем сладкую, ласковую щедрость дерева. Растем, взрослеем... И через годы и годы поймем, что все это и был хлеб Отца, "хлеб", данный нам "днесь". 

                                                                                                                    Антонова А.Г.